Нате!

Виктория Горбенко про девиации, шлюх, неограниченную власть и содомитов

Увенчав трилогию жизни цветком тысячи и одной ночи, известный фрейдист, марксист и гомосексуалист Пьер Паоло Пазолини развернулся на сто восемьдесят градусов, решившись взглянуть в глаза самой смерти. Попытка оказалась даже слишком удачной, и первый фильм планируемого триптиха стал одновременно последним. Вообще последним для режиссера. Что, как водится, возвело картину в ранг завещаний, а страшную смерть ее создателя превратило в мифологему. Между тем, снимая «Сало», Пазолини шел привычной дорогой, проторенной экранизациями произведений Боккаччо, Чосера и арабских сказок; переплетая, как и в «Царе Эдипе», две исторические эпохи. Выбрав в качестве рабочего материала один из самых гнусных романов, когда-либо существовавших, Пазолини на том не остановился и перенес действие во времена одного из самых отвратительных политических режимов современности. Бесстыдно перемешав извращения маркиза де Сада с фашисткой идеологией Бенито Муссолини, режиссер радостно выплюнул получившееся нечто в лицо жующих зрителей, перепуганными устрицами вытаращившихся на экранную содомию. И то была очевидная провокация.

Четверка представителей властей всех мастей — Герцог, Президент, Судья и Епископ — уединяются в загородном доме в курортном местечке Сало на севере Италии, где, как известно, располагалась с 1943-го по 1945-й столица вновь созданной Итальянской Социалистической Республики. Компанию этим знатным извращенцам составили их жены (каждая из которых одновременно приходится дочерью кому-то из друзей, а заодно и коллективной любовницей), четверо охранников-содомитов, восемнадцать юношей и девушек, дивной красоты и голубых кровей, три престарелые проститутки-рассказчицы и странным образом затесавшаяся в эту компанию музыкантша. На протяжении ста двадцати дней дамы легкого поведения должны радовать публику занимательными историями о разнообразных плотских утехах, а публике на это положено возбуждаться и устраивать собственные оргии. Абсолютная, ничем не ограниченная власть превращает ее обладателей в скотов, терзающих плоть и уничижающих достоинство своих рабов в погоне за остротой ощущений. Жестоко, натуралистично, дико. В этом мире нет места ни любви, ни жалости — только экстаз всесилия и агония духовности. Бог умер, и лишь статуя Иисуса пассивно и безмолвно наблюдает за тонущим в своем дерьме человечеством из угла уборной. Бал правят изувеченное ницшеанство и бодлеровское сладострастие, а опоэтизированная Эзрой Паундом фашистская идеология фонит шипящим приемником.

Бал правят изувеченное ницшеанство и бодлеровское сладострастие, а опоэтизированная Эзрой Паундом фашистская идеология фонит шипящим приемником

Сюжетная канва фильма достаточно точно следует букве первоисточника, но если роман де Сада тошнотворен до великолепия, то его экранизация, скорее, просто тошнотворна. Аморальность скандально известного маркиза обладает своеобразным вырожденческим шиком, в то время как три кинематографических круга усеченного дантевского ада не обжигают, но обдают ледяным спокойствием. Груда голых тел, сношающихся в казарменных интерьерах, не написана кистью художника, а словно зафиксирована в отчете патологоанатома. Глядя на механистичные совокупления слушателей и кривляния рассказчиц, ощущаешь себя зрителем пьесы абсурда, настолько происходящее представляется запредельным. И еще почему-то кажется, что в замке очень холодно, и постоянно возникает желание даже не избавить пленников от страданий, а хотя бы укрыть их малопривлекательную наготу простынкой. Из найденного в стене Бастилии свитка, содержащего порядка шестисот сексуальных девиаций, можно было сделать конфетку, пусть даже с начинкой из фекалий грязных шлюх. Но бактерии «воспаленного аппендикса западноевропейского просветительства» в «Сало» — лишь инструмент, а мелодию Пазолини играет свою собственную.

Маэстро одну за другой отвешивает звонкие оплеухи. Насилие и содомия как метафора неограниченной власти. Группа пресыщенных садистов как олицетворение итальянского фашизма. Напуганные, поруганные, скулящие, стоя на четвереньках, жертвы как символ зажатой в тоталитарных тисках страны. Фильм, будто кусок мяса, брошенный стае голодных собак, а кусок тот — как в одной из сцен — напичкан иголками. Нате, жрите! Больно? Кровоточит? Значит, замысел оправдал себя… Оправдал ли? Стоил ли того режим Муссолини, эта уже агонизирующая в 1943-м «диктатура из мягкого сыра»? Не расцвет же германского национал-социализма, в конце концов. А просто дело не в фашизме, вернее, не только в нем. «Сало» Пазолини — смачный ядовитый плевок в сторону любой буржуазной власти. Прокоммунистическая агитка. И больше — протест на развитие консьюмеризма, посланный в адрес «детей Муссолини и кока-колы», но прорывающий громаду лет и являющийся весомо, грубо, зримо тем, кто измазанной в котлете губой похотливо напевает незатейливый попсовый мотив — сейчас. «Сало» в 1975-м было провокационным, и споры об его художественной ценности остаются актуальными. Стоглавая вошь все так же щетинит ножки, хотя по прошествии сорока лет делает это с изрядной ленцой. Что мы, в самом деле, про копрофагию не слышали, плетки с наручниками под кроватью не держим или экранной расчлененки не видали? Не удивишь нас ничем, что может скрываться за скукой загородных дач сильных (и не очень) мира сего…

А ведь прав был маэстро. Зажрались.

сало 120 дней содома

Виктория Горбенко